ХРИСТИАНСТВО
(эссе матери Марии)
"Розовое христианство" - где оно это розовое
христианство?
У христианства нет цвета, потому что раскалённая до бела сталь не имеет
цвета и на неё даже нельзя смотреть, чтобы его цвет определить.
Христианство, как раскалённая сталь, вонзается в сердце и испепеляет его. И
тогда человек вопит: "Готово моё сердце, готово!"
И в этом всё христианство.
Но есть бесчисленные подмены христианства. Есть например, религия
"благоденственного и мирного жития", это как бы гармоничное сочетание
правил с бытом. Сердце не испепеляется, а млеет в час богослужения. Свет не
слепит, а ласкает. Что же? Может быть, блаженны млеющие, блаженны обласканные,
мирные и безмятежные...
Христианство неким огромным болидом упало на нашу планету и раскололо её на
две части.
Христианство падает в душу каждого человека, каждой нации, каждой эпохи и
раскалывает их на две части. Одна часть спокойно продолжает жить, как раньше
жила, а другая начинает гореть. И эта горящая душа заполняет всё вокруг себя
как зараза, как пожар, как поток, как печь огненная.
Раскалённая душа говорит: "Христос меня мучает. Блаженны мучимые
Христовой тайной. Блаженно пылающее сердце, потому что оно готово!"
Отсюда всё и отсюда вытекает так неправильно понимаемое Розановым "во
Христе мир прогорк"- отсюда растёт монашество, подлинная аскетика, отсюда
все бесчисленные наши кресты, тут и встреча лицом к лицу со смертью, тут
Христов Крест, Христова Смерть.
Христианин крестится во Христову смерть.
Христианин венчается со смертью.
Христианин живёт всю жизнь рядом со смертью.
Характеристика нашего
времени
Не буду повторять в тысячный раз характеристику нашего
времени. Всякому, кто не слеп, очевидна его гибельность. Всякий, кто не глух,
слышит подземные раскаты приближающегося землетрясения. Но есть в нашем времени
одна черта, утверждение которой может показаться парадоксом, хотя на первый
взгляд многое противоречиво. Парадокс этот заключается в том, что наше
безбожное и не только не христианское, а даже скорее материалистическое,
нигилистическое, логицированное время - вместе с тем оказывается как бы
преимущественно христианским и призванным раскрыть и утвердить христианскую
тайну в мире. И этот парадокс доказывается не развитием каких- либо
христианских направлений, не наличием крупных богословов и не экуменическим
движением - а самой сущностью нашей эпохи, с её гибельностью и её
обнажённостью.
Какими идиллическими кажутся нам прошлые века. Как прочна и неприкосновенна
была в них жизнь, уклад, границы государств, экономический строй, образ
управления, мышления, стойкость философских систем, неторопливый темп жизни,
прочность профессий, налаженность и крепость семей, святость и
неприкосновенность частной собственности, мощь церковного организма...
Трёхмерное пространство казалось неразрушимым, а законы
природы отрезали все пути чудесам. Прогресс эволюции медленно катил свои возы в
гору, к общедоступному счастью, к точно вымеренной справедливости, к
расчётливому братству человечества. Эта языческая жизнь зачастую проникала то в
грубой, то в утончённой форме и в христианское сознание.
Но вот в наших домах зашатались и упали стены, и за ними оказались не
знакомые улицы, к которым мы привыкли, а необъятный пустырь, по которому
разгуливают все ветры вселенной. Жизнь оказалась короткой, непрочной и не очень
дорого стоящей, а границы государств покоробились и сместились, воздушные замки
рухнули, и на человеческую душу нахлынул первобытный хаос. Вместо
самоуверенности нашей жизни и верности в судьбу, к нам ворвалась смерть. Смерть
сделала нас дальнозорче, прозорливее, смерть стёрла все узоры и причудливые
рисунки жизни и заменила их простым и единственным рисунком КРЕСТА.
Человечество проснулось и, оглядываясь, с удивлением видит, что оно
находится на Голгофе. И Голгофа постепенно становится единственным местом, в
котором может находится человеческая душа, потому что остальное обличено, не
реально, призрачно и не достаточно серьёзно.
Эпоха, когда человечество стоит у подножия Креста, эпоха, когда
человечество дышит страданиями и когда в каждой человеческой душе образ Божий
унижен, задушен, оплёван и распят, - это ли не христианская эпоха!
Бывают времена, когда можно быть глухим и слепым, но
сейчас человек не может не слышать и не видеть. Язычество чувствует, как
сгорают его рукотворные идолы, оно напрягает последние силы и воздвигает новых
божков. Наступает грозное утро, кто знает, может быть, последнее утро в истории
человечества, и кто сейчас не проснётся, тому уже не хватит времени...
мучительное, пытающее, освобождающее утро. В его свете ясно виден вознесённый
над миром Крест. Человек распинается на Кресте. Это ли не христианское
время?
Иллюзии сгорают, сгорают языческие боги и как мал перечень того, что
остаётся. Остаётся человеческий путь, крестный путь. Остаётся смерть, жизнь,
любовь и честная правда... всё остальное сгорает. И в этот пожар проникают
недра нашего существа, выжигая в них языческие навыки и верования.
* * *
В прочном языческом мире вчерашнего дня христианство
испытало на себе огромное влияние языческой атмосферы. Веками тянулся медленный
процесс, крепкий полуязыческий быт внедрялся в христианскую Церковь, ритуал
являлся мёртвым регистратором давно забытых порывов. Но, конечно, дело тут не в
постных кулебяках и не в обязательности формально воспринимаемых Таинств. Дело
глубже и в гораздо более тонких соблазнах, которые насквозь пронзили
христианское сознание, врезались в самый центр христианства, разложили его
человеческую сердцевину.
Мне хочется привести самый поражающий пример. Я буду говорить о монашестве.
Мне даже совсем не важно упомянуть о фактах полного языческого извращения,
которое можно было наблюдать в монашестве и что истинный смысл его был
подменяем самым неприкрашенным и открытым служением миру сему.
Добросовестному и любящему взору ясно, что не этими
извращениями определялось монашество. Даже то, что поднимался вопрос о введении
в монашеские обеты 4-го не пить (!!!!) - может быть, и является знамением
упадочного времени. Хотя по существу не характеризует основного русла
монашеской жизни.
Существует довод, когда обвиняют и отвергают возможность в православии
иметь активное монашество. Говорят, что православное монашество не активное, а
созерцательное. Мне думается, что это неверно! Во всяком случае, это не так,
если говорить и применять это к последним векам существования православного
монашества. И, важно, что неверно такое двучленение монашества, на активное и
созерцательное, а что правильнее было бы говорить о трёхчленном делении.
Монашество отрешённое, созерцательное- всегда существовало, но по его пути
идут единицы. Только в редкие эпохи огромного напряжения они могут определить
собою целое течение( пустынножителей, столпников, молчальников). Напряжение
проходит, огонь гаснет и продолжают идти этим путём единицы, особо призванные.
Монашество активное, обращённое к миру, в нём в последние века было
чрезвычайно мало представителей. Было бы не правильно определять его как некую
погруженность в стихию мира и прикосновения к христианской суете. Может быть,
именно в таком монашестве особенно сильно ощущение, что мир во зле лежит. А
какой мир?
Богом созданный, тот мир, который так возлюбил Господь, что отдал Сына
своего единородного за грехи этого мира на смертную муку. И, может быть, это
активное монашество, обращённое к миру, идёт по этому пути, потому что любит
этот Божий Мир, образ Божий человека, прозревает его в грехе и гное
исторической действительности.
Как в созерцательном монашестве, так и в этом, центральная установка на
вечность. Преодоление временного, Богообщение или непосредственное подлинное
человеко- и -мирообщение. И то и другое монашество только тогда достигает
своего развития и подлинной высоты, когда ориентировано на Апокалипсис! И на
эсхатологию, на грядущее царство Христово, когда чтут не только свою пустыню и пещеру,
но и свои странно- приимные дома, когда не боятся произносить молитву первых
христиан "Ей, гряди, Господи Иисусе".
Призрачность мира обличена. Томящийся в смертной немощи образ Божий в
человеке вызывает пламенную любовь, готовность к сужению и к жертве. Монах
отдаёт себя без остатка на эту жертву, отрекается от себя, от стяжания своего,
от своего куска, от благополучия, от устроения собственной души, от образа
мирской жизни. И в этом глубокий смысл монашеского обета нестяжания. Нельзя
думать, что, вступая на этот путь, человек отказывается только от какой-то
мечты, материальных богатств, от сребролюбия - это само собою разумеется. Но
этого мало, более того, он становится сором для мира, он отрекается от
стяжания, стягивания своего духовного мира в единое целое. Он не хочет стяжать
своего "Я" и чем выше он, тем более он оказывается слугою и на
службе. Его дух, его святая святых, его молитва, весь он до конца хочет быть
лишь орудием в руке Божией и кирпичиком в Божием строительстве.
Идолы падают, сгорают, идолы плотской похоти, чревоугодия, сребролюбия,
культ своей семьи, своего искусства, творчества, надежды на свой путь и
благополучие, благолепие образа жизни - всё обличено. И сам человек - яко
трава, дни его - яко цвет.. Ничего нет, кроме ЛЮБВИ и молитвы "Ей, гряди,
Господи, Иисусе".
Я уже говорила, что на подобном фундаменте апокалиптических и
общехристианских настроений могут вырастать оба типа монашества, но не они
характеризуют монашество последних веков. То, что было в эти последние века, и
что может быть, неокончательно ушло, так это промежуточный тип, - именуемый
общежительным монашеством. Он уводит человека от мира с его грехом и скорбями,
он окружает человека белыми стенами, но он не доводит его до пустыни, до пещер,
до одинокого стояния перед Богом.
Есть одна точная параллель этому монашескому типу в
светском мире, - это семья.
Как ни странно, в просторечии мы часто слышим, что перед человеком стоят
два пути - семья и монашество. И выходит, что как бы один может подменить
другой путь. Но по существу это совершенно неверно.
Монашество упирается в эсхатологию, а семья вырастает на природных и
подзаконных корнях материального мира. Обет целомудрия приводит в монашество в подавляющем
большинстве своём людей, не имевших семьи, не строивших личной жизни, не
увидевших того, что эта личная жизнь никак с Апокалипсисом не может
совпадать.
В основе семьи лежит также чрезвычайно сильный инстинкт, - это завивание
гнезда, организация и строительство своей собственной жизни, часто отделённой
стенами от мира, замкнутого на крепкие засовы. Человек строит "образ
жизни" и печётся не только о её материальном благополучии, но и о
нравственной чистоте, о внутреннем благолепии. Семейный человек ограждает свою
ячейку от внешней грязи, от всякого засорения, он её охраняет и утверждает в
ней своё личное семейно-коллективное и противопоставляет всякому внешнему
"они". И вот странность, люди, искренне принимающие обет целомудрия,
отказываются от одной части того, что заставляет других строить семью: они не
примут плотской любви, ни деторождения, - но они принимают всё другое, что
связано с семьёй, с духовной семьёй с "образом жизни".
Они тоже стремятся за высокие стены, куда бы не проникала грязь и скорбь
мира, они строят некую духовную семью и ограждают её и берегут от всякого
посягательства, как святыню. Они много работают, и человек отрекается от своих
личных выгод во имя общего, он приносит жертвы... минутами трудно поднять руку
и возвысить голос на столь прекрасную идею такой монашеской семьи и на
благолепие в светлом монастыре. И внутренний голос зовёт нас к нестяжанию в
этой области.
Бывают времена, когда сказанное не может быть очевидным и ясным, потому что
сам воздух язычествует и соблазняет нас идоловыми чарами!
Хочется возопить: пустите за ваши белые стены беспризорных воришек,
разбейте ваш уставной уклад вихрями внешней жизни, унизьтесь, опуститесь,
умалитесь... И как бы не умалялись и как бы не опускались, разве можете
сравниться с умалением, с самоуничтожением Христа! Даже на Голгофе, не на
позорном Кресте, а в Вифлеемских яслях, когда Ангелы пели "Слава в вышних
Богу". Так примите же обет нестяжания во всей его опустошающей суровости,
сожгите всякий уют, даже монастырский, сожгите ваше сердце так, чтобы оно
отказалось от уюта, - а тогда скажите- " Готово сердце моё, готово".
Да, бывают времена, когда сказанное не может быть очевидным... и сам воздух
язычествует.
Но наше-то время оно действительно христианствует и в самой своей
страдающей сущности.
Оно разрушает всё прочное, всё устоявшееся в наших сердцах, освященное
веками... и поэтому нам дорогое. Оно помогает нам действительно и до конца
принять не "образ жизни", а "безобразие" жизни. Принять не
монастырские стены, а полное отсутствие самой тонкой перегородки от мира, от
его боли, от устоявшейся жизни. Принимаем смерть и гибель, крест христианства,
огонь его, самоотречение и самоотдачу, эсхатологию христианскую, Апокалипсис -
принимаем!
В конце скажу, что мне не хотелось бы, чтобы всё сказанное было отнесено
исключительно к монашеству и его путям в современном мире. В нём только ярче и
резче выступают все противоречия.
http://www.mere-marie.com/221.htm
Подробнее о матери Марии, о ее милосердии-
http://www.mere-marie.com/316.htm